Рэйчел Кейн 
Я видела, как умирает свет

Текст книги предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=26900112
«Боги Лавкрафта»: Эксмо; Москва; 2019
ISBN 978-5-04-104627-9
Аннотация

«Боги Лавкрафта» – антология, включающая двенадцать эксклюзивно написанных историй мастеров темного жанра. Ктулху, Азатот, Шаб-Ниггурат и Адам Нэвилл, Лэрд Баррон, Бентли Литтл, Джо Лансдейл, Дуглас Уин. Каждый рассказ посвящен одному из божеств «Мифов Ктулху» и снабжен комментарием современного автора «Некрономикона», писателя и демонолога Дональда Тайсона.

Адам Нэвилл, Марта Уэллс, Лэрд Баррон, Бентли Литтл, Дэвид Лисс, Бретт Талли, Дуглас Уинни, Кристофер Голден и Джеймс A. Мур, Джонатан Мейберри, Джо Р. Лансдейл, Рэйчел Кейн, Шеннон Макгвайр
Боги Лавкрафта
Антология 
Под редакцией Аарона Дж. Френча

Веронике – дающей мне время.
Доминику – милейшему парнишке.

The Gods of H.P. Lovecraft 
Edited by Aaron J. French 

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

The Gods of H.P. Lovecraft
Copyright © 2015 Aaron J. French
«A Dying of the Light» – Great Race of Yith © 2015 Rachel Caine
© Ю. Соколов, перевод на русский язык, 2019
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2019

Я видела, как умирает свет
Рэйчел Кейн

Рэйчел Кейн  (род. 27 апреля 1962 г.) – американская писательница. Псевдоним Роксаны Лонгстрит Конрад, выступающей в жанрах научной фантастики, фэнтези, детектива, осторосюжетки и хоррора. Также публикует медиапроизводные романов под псевдонимом Жюли Форчун. С 1976 до 1980 года училась в средней школе Сокорро, Эль-Пасо, затем с 1980 по 1985 год – в Техасском техническом университете, Лаббок. В настоящее время совмещает занятия литературой с работой директора по корпоративным коммуникациям в одной из крупных международных компаний. Роксана и ее муж, художник Р. Кэт Конрад, живут в Арлингтоне, штат Техас. Дома они держат игуан Папая и Дарвина, малийского шипохвоста О'Мэлли и леопардовую черепаху Шелли. По собственным словам писательницы, она «также страстная любительница кино, ТВ-голик и предпочитает добрый крепкий „Гиннесс“ дрянному американскому пиву». Рэйчел Кейн – бывший профессиональный музыкант. Ей довелось играть с такими известными американскими композиторами и музыкантами, как Генри Манчини, Питер Неро и Джон Уильямс. 
Романы и рассказы писательницы публикуются с 1990 года. 

Можно приспособиться ко всему, какой бы гнетущей ни была ситуация. Например, к работе в учреждении, где содержат страдающих болезнью Альцгеймера; поначалу бывает тяжело смотреть, как они бросаются к тебе с дикой паникой на лице, не умея выразить в словах тьму, что воет в их головах. Слушать, как они умоляют тебя спасти их от этой засасывающей в себя темноты.
Однако к этому привыкаешь. Увы. Привыкнуть можно к чему угодно.
В тот момент, когда я познакомилась с самой новой обитательницей приюта для престарелых «Тенистая роща», меня только что сделали дипломированной старшей сестрой по уходу за пожилыми – так вещала моя платежная ведомость, предоставлявшая мне двадцать милейших баксов за час. Я тогда была относительным новичком в службе ухода за стариками, но в основном все было не так уж плохо. То есть, конечно, на этой работе надо иметь крепкий желудок: приходится иметь дело со всякой грязью, если вы понимаете, о чем речь, однако телесные выделения никогда не смущали меня. Испражнения, кровь, моча, блевотина… конечно, любить тут нечего, однако некоторые из моих коллег не могли преодолеть отвращения. И потому я в срочном порядке частенько являлась на место происшествия с ведром и тряпкой, после всего прекрасно выполняла грязную работу. Коллеги во время перерывов в порядке компенсации наделяли меня за это лишней печенькой или еще чем-нибудь подобным.
Труднее давались мне лица наших пациентов – то есть, простите, жильцов . Пустые, обмякшие и тем не менее в какой-то степени живые  лица, еще старавшиеся выкарабкаться из той ямы, в которую они провалились внутри своих черепов. Человеческое тело – материал прочный, и подчас оно просто не знает, как выйти из игры, когда партия уже проиграна. Я всегда старалась обходиться со стариками помягче, даже с теми из них, кто сорвался с катушек и взял неправильное направление в сторону криков, плевков, укусов, щипков и так далее. Разбираться с такими выходило за пределы моих полномочий. На подобные случаи существовала – ставлю кавычки – «особая процедура» . Ну а мне лично досталась разве что пара пощечин или ударов, один раз от крошечной леди, еще вчера казавшейся милейшей и хрупкой старушкой.
Понимаете ли, они изменялись. Все они изменялись – в конечном счете. Но никто и никогда не возвращался назад, все спускались во тьму долгой и неспешной тропой.
Я работала уже седьмой месяц, когда в жизнь мою заявилась судьба. Ну, заявилась  будет не совсем правильно, точнее, однажды днем, в дождь, ее привезли из Госпиталя Св. Григория, и я видела, как ее катили по коридору в комнату номер 422. Я сразу подумала: с этой дамой легко не будет.  Пожилая леди, которую провезли мимо меня, была прикована к постели, и хуже того, она смотрела куда-то вдаль, в пространство, отделенное от нас тысячей ярдов, тем мертвым, отрешенным взглядом, который бывает у находящихся на заключительной стадии Альцгеймера… если в этой седой голове еще обитала хозяйка, она сидела во тьме, молчаливая и одинокая. Такие лучше драчливых, но не намного. За этой требовался особый уход, чтобы не развились пролежни, и к тому же лекарства она явно потребляла горстями.
Слава богу, не в мое крыло,  подумала я как раз перед тем, когда Крис, старший медбрат, высунул голову из своего кабинета и поманил меня к себе. Он разбирал лекарства, справлялся в карточках, раскладывал по номерам комнат и, не отрываясь от дела, указал острым подбородком в сторону каталки, взявшей курс на комнату номер 422.
– Это твоя, – сказал он. Крис – точнее Кристоф – говорил с сочным и мягким ямайским акцентом, всегда напоминавшим мне о залитых солнцем морских берегах, далеких от унылого старого Аркхэма, штат Массачусетс, где находится наш приют для престарелых. – Родственники просили, чтобы ее отдали именно тебе.
Наша часть штата всегда кажется мрачной, затянутой облаками, дождливой, более того, ей удается казаться унылой и выдохшейся даже в солнечные дни; так что небольшую фантазию о Ямайке и пляже вредной не назовешь. Кристоф, мужчина рослый и широкоплечий, обладал также самой идеальной и гладкой кожей, какую я видела у мужчин. На плече его белыми чернилами была нанесена татуировка, по слухам изображавшая вудуистский  символ, однако я решила, что, скорее всего, знак этот был выбран из каталога в каком-нибудь Бостоне, и ни сам Крис, ни татуировщик на самом деле не представляли, что именно он означает.
Тем не менее, благодаря его обаянию, теплому обращению и симпатичной внешности, многие из сестер, особенно происходящие с Карибских берегов, относились к Кристофу с особой симпатией.
– Подожди, что такое? – Его слова, наконец, дошли до меня звоном медного колокола. – Я… как это? Это же не мое крыло!
– По особому запросу, – проговорил он, наделяя меня широкой веселой улыбкой. – Твоя слава ширится, Роза.
– Не по моей вине. – Каким-то образом, хотя я делала только свою работу и ничего более, блогер-рекламщик сделал из меня знахарку, чудесным образом исцеляющую самых тяжелых маразматиков. Во всяком случае, тот несчастный старик еще не успел по-настоящему пасть жертвой Альцгеймера, он был просто никому не нужен. С другой стороны, половина того, что было сказано в этом посте, представляла собой откровенную ерунду. – Только, пожалуйста, не надо лепить из меня рекламную святую.
– Случаи исцеления повысят наши акции.
– Вот задница.
Он пожал плечами.
– Она – твоя пациентка, Санта-Роза.
Я отмахнулась от него, он перекрестился, и мы расстались друзьями, как я надеялась. На самом деле я не была расстроена. Новая пациентка – жиличка –  особых дополнительных хлопот не обещала. Если я смогу уговорить Кристофа разрешить мне проводить с ней больше времени, то, возможно, сумею избавиться хотя бы от части экстренных вызовов на зачистку дерьма, обыкновенно выпадавших на мою долю. Проводить время в чистой обстановке пусть и в обществе полумертвой особы все же более приятно.
Потом мне нравилась эта моя способность делать мрачные дни их жизни чуть более красочными, даже если сами они могли видеть только силуэты и тени. Разве не здорово было сказать это посреди всех прочих товарок, жаловавшихся на работу, на скудную плату, на необходимость поднимать тяжести, однако все это было мне безразлично, потому что я делала и более трудные вещи. Чистить биотуалет не приходилось? Так вот, я выполняла дела посложнее.
Забежав в дирекцию, я прихватила Приветственный дар, представлявший собой разновидность шутки благодаря своему содержанию; в любом случае дар составляли мыло, салфетки, плед и тому подобное, вещи, которые забыли приготовить им родственники, если таковые имелись. Подарок комплектовался в желтой веселенькой плетеной корзинке, куда добавлялись диабетические конфеты и памперсы для взрослых. Я отнесла подарок к комнате 422, где работники «Скорой помощи», доставившей ее к нам, заканчивали процесс перенесения дамы с каталки на небольшую медицинскую кровать, на которой ей было суждено окончить свои дни. Один из них передал мне сопроводительные документы, и я просмотрела их.
– Аканта Портер. Гмм. Знакомое имя. Я могла знать ее?
Фельдшер, который помоложе, пожал плечами, но старший, примерно тридцатилетний, ответил:
– Ага, сразу после сотворения мира она была чем-то вроде кинозвезды. Сейчас этого не скажешь, правда?
– Не дерзи, – сказала я. – Если доживешь до ее лет, тоже не будешь красавцем.
Он усмехнулся. Я быстро пробежала глазами остальное – рутинную документацию, медицинское заключение о состоянии ее здоровья, медикаменты, распоряжение не реанимировать, контактировать с ближайшими родственниками, к числу которых относились сын и дочь, не потрудившиеся посмотреть лично, как их мать устраивается в своей, надо думать, последней резиденции. Оба местные. Я расписалась в получении, передала им бумаги и взяла сумку с вещами, составлявшими теперь всю земную собственность Аканты Портер: в основном ночные рубашки и халаты. Слава богу, никаких ценностей при ней не было; их следовало бы поместить в находящийся в дирекции сейф. Никак не могу понять людей, готовых оставить драгоценности бабули в ее комнате, когда бабуля настолько свихнулась, что может запросто спустить их в канализацию.
Ребята из «Скорой» отправились восвояси, и я сложила вещи Аканты Портер в небольшой шкафчик, находящийся возле ее постели. Пожитки ее заняли только два из четырех ящиков. Печально. Я положила памперсы в нижний ящик, конфеты в небольшой и красивой мисочке поставила на тумбочку возле постели и попыталась придать комнате облик, более похожий на спальню, чем на тюремную камеру.
Прикрывая ее веселеньким пледом, я заглянула в лицо миссис Портер. С морщинистого, как изюмина, бледного и бескровного лица смотрели голубые глаза, в молодые годы, наверное, потрясающего василькового цвета, но теперь поблекшие, выцветшие и ничего не выражавшие. В них не было никаких признаков жизни, хотя жилка на горле пульсировала и хрупкая маленькая грудная клетка вздымалась и опадала. Я взяла ее за руку, холодную, вялую… кожа на ней казалась прозрачной, будто сквозь нее можно было видеть нечто полусформировавшееся и нерожденное. Я видела тени костей, ощущала грани утолщенных суставов.
Ее рука вдруг стиснула мою ладонь с неожиданной и удивительной силой. Это не удивило меня; страдающие болезнью Альцгеймера способны на подобные вещи. Разум оставляет их, однако тело не спешит следовать за ним. И тело ее было испугано.
Мне было больно, однако я не показала вида.
– Все хорошо, – проговорила я, осторожно снимая с ее лба седую прядку. Она даже вспотела. – Аканта, все хорошо. Здесь вам ничего не грозит. Меня зовут Роза, я буду заботиться о вас.
Я говорила ласковым тоном. Слова на самом деле не имели значения; с тем же успехом я могла зачитывать ей телефонную книгу, потому что на ее стадии пациенты утрачивают способность понимать предложения. Они реагируют на прикосновение, на интонацию, и, не сомневайтесь, тиски, сжимавшие мою ладонь, постепенно ослабели, а потом исчезли. Ощутив боль от царапин, я посмотрела вниз. Она впилась в мою руку ногтями и оставила на коже в двух местах небольшие красные лунки. Хотелось бы мне самой иметь такие ногти,  подумала я и едва не рассмеялась. Потом я подрезала их покороче.
– Ой, вы наверняка голодны, – сказала я ей тем же ласковым и умиротворяющим тоном. – Должна предупредить вас о том, что здешняя пища никуда не годится, однако я принесу вам что-нибудь вкусненькое, хорошо? И немного пудинга. Он обязательно вам понравится.
Я встала, чтобы выйти, и тут что-то… произошло. Я не верю в призраков и демонов. Я всегда верила в то, что можно увидеть и ощутить, a также в то, что у всего есть причина. У всего.
Поэтому могу сказать только то, что откуда-то снизу, из проклятого пола  дунул ветер, горячий и несколько липкий , как кожа давно умершего человека. Он был настолько силен, что мне уже казалось, что ветер этот вот-вот сорвет мою плоть с костей, и, когда он стих, я поняла – хотя поверьте мне, я прекрасно знаю, что такое невозможно, – что потрясающий этот порыв даже не пошевелил веселенькие зеленые занавески на окне. Еще я почувствовала, что в комнате воцарилась жуткая тишина, и нечто кошмарное  принялось душить меня влажными и горячими поцелуями, так что я даже прикрыла лицо ладонями, ибо при всей моей небрезгливости меня чуть не вырвало.
Потом ощущение исчезло. Просто исчезло.
Я вернулась к постели и к умиравшей на ней худенькой женщине, и тут меня охватило уже другое необъяснимое чувство. Жаркий предельный ужас, словно бы я смотрела на нечто такое, чему не дозволено  существовать, я заморгала, и ощущение это исчезло, не оставив следа, если только не считать невероятно ускорившийся пульс и скверный вкус, стиснувший мое горло.
Аканта Портер села в постели, сверкнув в мою сторону холодными голубыми глазами. Было что-то неправильное в наклоне ее головы, в повороте плеч, – словно бы она надела чужую кожу.
Подавив желание завопить, я сумела выдавить вполне спокойным тоном:
– Аканта? Вы меня слышите? – Как знать, сказала я себе, быть может, ничего по-настоящему плохого в этом нет. Больные Альцгеймером плохо реагируют на изменения во внешней обстановке; они предпочитают все привычное. Возможно, она просто замерзла во время переезда и теперь приходит в себя. Странная, но тем не менее не беспрецедентная ситуация.
Эта хрупкая и отчаянная надежда разлетелась вдребезги, когда Аканта отворила свои морщинистые крохотные уста и испустила звук, столь неуместный, столь неправильный, столь леденящий, что он казался, пожалуй, визгом металла в станке, а не человеческим голосом. Громким , столь громким, что мне даже пришлось зажать уши руками. Он причинял физическую боль, и, когда звук этот стих, я услышала, что сама кричу в знак протеста.
Аканта осела на подушки – словно бы кукольник подрезал управлявшие ею веревочки, мертвые и сразу живые глаза ее уставились в потолок, и в этот самый момент Кристоф ударом распахнул дверь, ворвался в помещение и затормозил, глядя на меня и часто дыша.
– Какого черта, почему ты орешь? – спросил он. Я медленно отняла ладони от ушей, наблюдая за Акантой так, как смотрела бы на ядовитого паука, обнаружившегося на моей собственной подушке. – Боже мой, Роза, да ты могла бы разбудить мертвых! Половина коридора проведет остаток дня в панике после такого крика!
До меня постепенно дошло, что он слышал не страшный, металлический крик Аканты, но только мой голос, вопивший без явной причины.
Аканта без сил, ровно дыша, покоилась на постели – хрупкая старая леди, утратившая существенную долю ума, и я понимала, что не могу рассказать ему о том, что сейчас видела, если действительно намеревалась сохранить за собой это место.
Так что пришлось на ходу сочинить историю о появлении крысы и отправить парня искать ее, а сама я бросилась в ванную комнату для того, чтобы блевануть. Тело мое нуждалось в том, чтобы избавиться от чего-то , и, если оно не могло изгнать из памяти облик Аканты, сидевшей в постели, сверкая мертвыми глазами, этот голос …
Прощай, завтрак, как говорится.

Ну и да, я сразу подумала о том, чтобы уйти с работы – прямо с этого момента, без всяких формальностей уйти и не вернуться. Проблема заключалась в том, что, по крайней мере в Аркхэме, для таких, как я, существует весьма ограниченное количество занятий, a мне нравилось  мое дело. Я не могла позволить себе получить плохую рекомендацию из «Тенистой рощи» или дать основания Кристофу объявить меня ненадежной. Следовало только найти способ никогда не оставаться с Акантой наедине.
Сказать проще, чем сделать, однако на какое-то время это мне удалось; я оставляла открытой дверь в ее комнату и переговаривалась с другими опекунами, переодевая ее, меняя простыни, обмывая ее, поворачивая и кормя. В моих руках она оставалась теплой и податливой куколкой, хотя время от времени я замечала в ее глазах проблески холодного интеллекта и была рада тому, что имею возможность с кем-то переброситься словом, положиться на общество коллеги. Каким-то образом я знала, что при свидетелях ничего плохого не может произойти.
Стадия эта долго, конечно же, не продлилась. Я одевала на Аканту ночную рубашку после купания, когда мою подругу Мариселу позвали помочь поднять упавшую жиличку, и в тот же самый момент, когда Марисела исчезла из вида, глаза старой леди впились в мои. С предельным вниманием.  И самым жутким, так сказать, образом.
Я выпустила ее из рук. Ей следовало бы упасть назад на подушки, однако она осталась в той же позе, в которой была: полуоблокотившись, повиснув в воздухе… а потом села.
Спустила свои спички-ножки с края постели и встала. 
К этому мгновению я уже отскочила назад, подальше, так, чтобы она не могла ко мне прикоснуться. Я не знала, что сейчас будет. Комнату наполнил тот же самый влажный и жаркий дух, со странной примесью в нем морозца и чего-то скверного, донельзя  скверного, проявлявшегося в том, как Аканта стояла на своих двух ногах. Перенесшие удар пациенты иногда заново обучались сидеть, стоять, ходить, говорить… но даже тогда тела их сохраняли человеческий облик. Неуверенный и неловкий.
Аканта выглядела неправильно. Причем без нотки неуверенности.
– Иисусе, – выдохнула я. Она впилась в меня этими своими жадными, влажными глазами – подмечая каждое легкое движение, шевеление и дыхание. Мне вдруг показалось самым странным и неестественным образом, что она учится . Она вдруг наклонила голову набок, слишком резко, слишком далеко – движение не могло не причинять боль, a затем снова выпрямила шею. Медленно, шаркая, сделала шаг в мою сторону. – Господи, Иисусе Христе… – Ужас уже владел мною, однако я не могла позволить ему парализовать меня. Это всего лишь хрупкая старая леди, какого же черта ты боишься ее? 
Буквально с физической болью я заставила себя одолеть ужас и шагнула к ней , а не от нее, и взяла ее за руку. Тонкая мягкая кожа прикрывала мышцы, хотя и состарившиеся, но прочные как канаты.
– Аканта? – проговорила я высоким и несвойственным мне тоном, к которому примешивалась дрожь, ощущавшаяся и в моей руке, придерживавшей ее за предплечье. – Дорогая моя, вам лучше сесть. Не думаю, что вам полезно стоять.
Она послушно опустилась на край постели. Я ощущала движение ее тела, пытавшегося найти равновесие, которое должно инстинктивно присутствовать даже в больном старческим маразмом… однако казалось, что она никогда не проделывала этого движения. Я помогла ей устоять, а потом отпустила. И потерла ладонь о свои форменные штаны, чтобы стереть прикосновение ее плоти, и тем не менее каким-то образом сумела улыбнуться.
– Хорошо, миссис Портер. Очень хорошо.
Она открыла рот, и я отдернулась и съежилась, ожидая услышать тот металлический визг. Но на сей раз из ее губ вырывалось дыхание. Не слова, дуновение. Она пытается заговорить, подумала я, однако не знает, как это сделать. Глаза ее были полны удивления. Оказалось, что это труднее, чем она думала , поняла я. Ей придется учиться многому.
Тому, что большинству людей дается без всякого труда.
Но это же не она, настаивала какая-то часть меня, все еще испытывавшая отвращение и потрясенная страхом. Передо мной не Аканта Портер. Нечто… куда более странное. 
Ну, как я уже говорила, я – девушка практичная. Не фантазерка. Здравомыслящая.
Поэтому я отодвинула эти мысли в сторону и направилась к Кристофу, чтобы обсудить с ним чудо, приключившееся с Акантой Портер, только что представлявшей из себя овощ в стиле Альцгеймера, но теперь попытавшейся заново научиться ходить, говорить и двигаться.
Медленное улучшение растянулось на несколько месяцев, и я уже начала думать, что оказалась свидетельницей странного эпизода. И что имею дело всего лишь с крохотной старой леди, каким-то образом очнувшейся от своего альцгеймерского сна, чудесным случаем, ставшим предметом изучения докторов, глубокомысленно качавших головами и излагавших научные соображения, уваривавшиеся в полное непонимание. Она сделалась своего рода любимицей прессы, хотя мы не позволяли репортерам являться с камерами в наше заведение; мне приходилось отвечать на вопросы перед целой батареей корреспондентов, и это было ужасно. Тем временем Аканта научилась ходить, хотя поначалу не без помощи; научилась выполнять простые задания на детсадовском уровне: подбирать предметы по цветам и форме. Она начала понимать числа и буквы. Казалось, что знания эти были ей полностью незнакомы, однако ей потребовалось немного времени, чтобы освоить эту часть образования, и уже скоро она научилась быстро читать. Слишком быстро, кстати. Несколько раз я заставала ее перелистывающей страницы книги уверенными и точными движениями, ее светлые, чуть навыкате глаза впитывали слова куда быстрее, чем это удавалось мне самой. Заметив меня, она замедлила скорость до более… нормальной и стала водить костлявым пальцем по строчкам, шевеля в такт движению губами.
Конечно же, она научилась говорить. Речь ее звучала не вполне естественно, скорее как у человека, осваивавшего второй язык и неправильно произносящего все гласные. Сойдет, сказала я тогда себе. Удивительно было уже то, что она говорит, ходит, дышит, да вообще живет. Основываясь на том впечатлении, которое она произвела на меня, когда ее привезли на каталке в «Тенистую рощу», я дала бы ей самое большее шесть месяцев жизни.
За целый год она сумела прийти в состояние почти что нормальное, однако не вполне… человеческое.
И это никогда не было более ясно, чем во время визита, который нанесли ей ее дети на Рождество – на половине пути к выздоровлению. Дочь оказалась объемистой сорокалетней дамой, поджатые губы дополняли усталые морщинки около глаз; в приюте она казалась робкой и несчастной. Сын принадлежал к числу влиятельных администраторов, сотовый телефон его не расставался с ухом и постоянно получал сообщения, a сшитый на заказ костюм, шелковый галстук и стрижка явно стоили больше всей моей годовой зарплаты.
Оба они одинаковым образом отреагировали на улучшение состояния своей матери: не радостью и облегчением, но глубоким отвращением.
Оно проявилось почти немедленно после того, как они вошли в гостиную, где сама по себе в уголке сидела Аканта. Сделав несколько шагов к ней, оба ее ребенка, не договариваясь, остановились и уставились на старую женщину.
Дочь произнесла:
– Это не мама. – И с ужасом в голосе продолжила: – Кен, это не она. 
– Не она, – согласился брат. На ходу он писал какую-то эсэмэску, но теперь убрал телефон в карман и смотрел на старую женщину отрешенным взглядом. – Чем это вы тут занимаетесь? Это не наша мать!
– Аканта Портер? A вы действительно Кен и Дарлена? Ее дети?
– Да, но… – Дарлена не отводила от старухи взгляд, полный прекрасно знакомого мне ужаса. Тогда я еще ощущала его, хотя и успела отчасти привыкнуть. – Эта женщина похожа  на нее, но это не она .
Позади нас появилась спокойная и сильная личность, и Кристоф произнес:
– Возникла проблема, Роза?
– На мой взгляд, дети Аканты несколько потрясены, – проговорила я. – Кроме болезни Альцгеймера, она перенесла несколько ударов и может сделаться не такой, какой вы ее помните…
– Нет, – перебил меня Кен. Он и в самом деле отступил на шаг назад, и я не могла даже представить себе, чтобы этому занудному бизнесмену приходилось когда-либо отступать. Он не принадлежал к породе способных на это мужчин. – Нет, это неправильно. Это неправильно. Я не могу сделать это!
Мать его, заметила я, посмотрела на нас бездушными, но несытыми глазами. Перед ней лежали листы бумаги, и она писала на них, только при этом не смотрела ни на свои руки, ни на страницу. Жуткое зрелище.
Если Кен повернулся через плечо и бросился к выходу походкой столь быстрой, что она скорее напоминала побег, Дарлена умудрилась остаться на месте. Как я успела заметить, в дочерях всегда обнаруживается больше чувства долга, даже в том случае, когда инстинкт подсказывает им, что ничего больше сделать нельзя.
– Просто поздоровайтесь с ней, – обратилась я к Дарлене. – И вам станет лучше. Скажите быстренько привет и можете идти.
Она нервно кивнула, и глаза ее – того же самого, надо думать, василькового цвета, что у Аканты в молодости, – увлажнились чем-то, похожим скорее не на слезы, но на чистейший ужас, будто я заставляла ее силой прикоснуться к гнилому трупу. Однако она последовала за мной. Тяжело и медленно ступая. И остановилась футах в пяти от Аканты, хотя я присела на стул рядом с ней. Находиться рядом с Акантой было странно; да, она производила впечатление живого, теплого и реального человека, однако словно бы излучала энергию, игравшую на моих нервах, – ну как если находишься слишком близко к линии электропередачи. Она только что вымылась, однако от нее постоянно исходил запах какого-то жаркого и зловонного болота.
Писала она очень быстро в направлении справа налево. Перо ее двигалось по бумаге в направлении, обратном нормальной английской строке, и писала она не по-английски. Я не знала, что именно она писала. В строках ее присутствовали странные петли и слишком большое количество гласных, и, хотя буквы выглядели похожими на английские, мелкие признаки свидетельствовали о том, что эти буквы английскими не являются. Почерк был аккуратным, точным и очень быстрым. В одном углу листа она нарисовала какое-то растение – однако не из тех, что были известны мне; в нем было нечто неприятное, какая-то органическая геометрия, казавшаяся чудовищной даже в цветке, a похожий на синусоиду стебель вился и заканчивался корнями. Похожими на когти.
Разом закончив страницу, Аканта выронила ручку. Та скатилась на пол, однако старуха как будто бы не заметила этого. Она смотрела на дочь широко открытыми, странными глазами, a та отвечала ей взглядом, полным смертельного ужаса, со слезами, текшими по лицу, и когда она произнесла:
– Мама? – сказано это было голосом маленькой девочки, рассказывающей о своих кошмарах и прячущихся под кроватью чудовищах.
Аканта Портер улыбнулась и проговорила:
– Дарлена, рада видеть тебя. Как там дети?
Произнесены эти слова были вполне нормально, хотя и со странной напевной интонацией и непонятным акцентом. Дарлена отреагировала на них абсолютно вне всякой пропорции. Она отшатнулась назад, влетела в столик, на котором была расставлена незаконченная партия в шашки, и перевернула его. Красные и черные пластмассовые фишки разлетелись по полу, и Марисела, кормившая студнем пожилого мужчину, сидевшего в инвалидной коляске, недовольно посмотрела на нее и встала, чтобы привести все в порядок.
Дарлена вылетела из комнаты. Побежала.  За ней хлопнула дверь.
– До свиданья, – проговорила Аканта тем же самым ровным и бесстрастным тоном и посмотрела на меня: – Не подашь ли ты мне ручку, моя дорогая?
Тепла в этом обращении не было ни на грош. Я нагнулась и вернула ей ручку.
– Что вы пишете?
Она улыбнулась. Со странной миной – одновременно скрытной, циничной и восторженной. И сказала:
– Историю.
– А на каком языке?
Она ничего не сказала. Только продолжала улыбаться. Повинуясь порыву, я достала свой телефон и щелкнула эту страницу, и, как только я сделала это, улыбка исчезла. Оставшееся выражение счастливым назвать было невозможно.
– Что ты сделала? – В голосе ее проступил металлический обертон, напомнивший мне о том пронзительном, неестественном крике, который она издала в первый день пребывания в «Тенистой роще», – хуже того, я услышала  его так, словно испытала заново. В этом звуке присутствовало нечто такое, что невозможно было забыть. Я постаралась свести свою реакцию к минимуму.
– Я просто хотела посмотреть, не удастся ли мне где-нибудь найти другие записи на этом языке, – ответила я. – Но страница прекрасна. Должно быть, вы где-то учились этому языку.
Аканта ничего не сказала мне на это, только пристально посмотрела на меня, а потом взяла ручку и начала другую страницу. Строчка сменяла строчку, безупречная и совершенно непонятная.
Войдя в Гугл, я включила обратный поиск изображения, и надо же,  сразу наткнулась на это письмо. Страница за страницей такого же округлого, прямого неизвестного почерка, только написанные старинными выцветшими чернилами. Некоторые из сканов страниц были украшены такими же зловещими и неестественными рисунками растений, среди которых не было двух одинаковых. Были там и другие страницы, еще более непонятные, на которых ноги миниатюрных беременных женщин были опущены в тазы с жидкостью, a руки воткнуты в странные трубки. Узницы. С экрана на меня веяло жуткой опасностью.
Манускрипт Войнича, поведал мне результат поиска. Написан в пятнадцатом или шестнадцатом столетии. Автор неизвестен. Язык неизвестен. Растения с иллюстраций неизвестны науке.  Хранится в Библиотеке редких книг Бейнеке Йельского университета.
Но как это возможно? Как могла Аканта Портер  познакомиться с манускриптом, только недавно ставшим доступным для публичного ознакомления, причем настолько подробно, что она могла строчка за строчкой воспроизводить целые страницы?
Короче говоря, вся ситуация продернула мою кожу морозцем, и заодно очень скверно заныло под ложечкой.
Я отвела Аканту в столовую и улизнула оттуда – стол находился полностью в ее распоряжении, так как все попытки посадить с ней другого пациента, даже самого тихого и ничего не соображающего, приводили последнего в неописуемое возбуждение (одна кроткая старая леди после этого проплакала несколько дней кряду), – предоставила ей возможность самостоятельно управляться с мясным рулетом и пудингом, выкроив для себя толику свободного времени. Мои обязанности теперь свелись к присмотру за Акантой; она сделалась звездой «Тенистой рощи» и допускала до ухода за собой только меня. Теперь я и спала в приюте, что было не слишком приятно, однако мне выделили собственную комнату с ванной и более чем удвоили оклад. Слава богу, по ночам Аканта более не нуждалась в помощи, так как при всем том, насколько я укрепилась против нее, мне трудно было представить, как можно прикоснуться к ней в темноте. Мысль эта приводила меня в ужас.
Знакомство с манускриптом Войнича открыло для меня некоторые другие странные аномалии. Жизнь в Аркхэме непременно связана со своей темной стороной; всю мою жизнь я слышала слухи о культах, черных книгах, чудовищах, обретающихся за пределами нашего восприятия. Каким-то образом получалось, что вещи, в Нью-Йорке или Сиэтле выглядящие смехотворными, здесь становились абсолютно возможными, и я не удивилась, обнаружив у нас людей, знакомых с манускриптом Войнича. Одним из них был старый профессор по имени Пизли – Уингейт Пизли II, – до сих пор сохранявший за собой кафедру в Мискатоникском университете. Он написал несколько статей, в которых связывал эту рукопись с делом собственного деда, профессора Натаниэля Пизли, о котором я не сумела выяснить никаких подробностей, так как документы, о которых он говорил, хранились под замком в Мискатонике, и мне следовало испросить разрешение Пизли, чтобы получить к ним доступ.
Но было ли это настолько важно?
Я не знала.
Я выключила свет, выключила компьютер и уснула, и снились мне самым странным образом города, расположенные под чуждыми нам звездами, высокие башни, подмигивающие незнакомыми огнями, и движущиеся тени, в коих не было ничего человеческого.
А еще черная высокая башня, безликая, лишенная окон и дверей, похожая на высунувшийся из земли когтистый палец чудовища. Увидев ее во сне, я тут же пробудилась, содрогаясь в холодном и липком поту, и весь остаток ночи никак не могла избавиться от ощущения, утверждавшего, что если я видела башню, то нечто, обитавшее в ней, давно следило за мной с холодным и неспешным вниманием.
И что оно не забудет обо мне.

Воспользовавшись редким свободным днем, я побывала у профессора Пизли. К моему удивлению, он оказался элегантным, пусть и не молодым человеком, с темными с проседью волосами, темные глаза которого светились разумом и интересом. Его небольшой кабинет, из окон которого не открывалось особо красивого вида, располагался в задней части строгого старого Психологического корпуса Мискатоникского университета и был туго набит книгами и документами, явно хранившимися здесь не для показа.
– Приветствую, приветствую, – обращаясь ко мне, проговорил он, снимая стопку книг с пыльного и старого кресла, которое он пододвинул мне к своему столу по вытертому персидскому ковру. Садясь, я заметила несколько рядов черепов наверху книжных шкафов – в основном животных, некоторые из них я узнала, другие же нет. Прямо напротив меня, непосредственно над головой профессора Пизли восседал человеческий череп, поблескивавший в неярком утреннем свете.
– Ваш приятель? – спросила я, кивнув в сторону черепа. Профессор обернулся и посмотрел, потом повернулся обратно ко мне. Он по-прежнему улыбался, однако улыбка приобрела некоторую резкость.
– Это череп моего деда, – сказал Пизли. – Он настоял на самом тщательном обследовании своего тела, для чего завещал его науке. Он пережил… некоторую ситуацию, которая заставила его усомниться в собственной нормальности. Мы ничего не нашли.
– И вы держите это здесь ?
Пизли пожал плечами.
– Эта комната была его кабинетом. И я решил, что здесь, среди книг, ему будет уютнее всего. А теперь, мисс Хартман, чем я могу помочь вам?
– Насколько я понимаю, вы считаете, что бумаги вашего деда каким-то образом связаны с манускриптом Войнича. Мне хотелось бы ознакомиться с ними, если вы не возражаете.
Его белые брови поднялись на лоб, на котором прочертились морщины, однако он почему-то не проявил особого удивления.
– Какая необычная просьба. В наши дни немногие интересуются моим дедом. Однако рукопись Войнича до сих пор привлекает внимание любителей редкостей и загадок. Вы уверены в том, что хотите заняться ею?
– Почему же? Это же всего только книга, не так ли?
Он откинулся на спинку кресла, долго и внимательно посмотрел на меня, a затем проговорил:
– Если вы простите меня, мисс Хартман, в вашем облике есть… нечто особенное. Едва заметная напряженность во взгляде, то, как вы держитесь. Я уже видел нечто подобное. Качество это передается в моей семье по наследству, любому, кто когда-либо встречал моего деда после… краха, постигшего его в 1908 году. Я видел эту черту в собственном отце, единственном члене нашей семьи, принявшем сторону Натаниэля в трудное для него время. Я встречался со своим дедом только раз, уже перед концом его дней, однако до сих помню то… чувство, которое вызывало его присутствие . Оно оставляло на людях след. И этот след я вижу на вас.
Я хотела рассказать ему всю историю Аканты Портер, но не смогла этого сделать. Не посмела. Просто пожала плечами и промолчала, однако он посмотрел на меня долгим и пристальным взглядом и наконец произнес:
– Вы уже начали видеть сны?
Я едва не подпрыгнула.
– Какие?
– Древний город. Черную башню. Потайные двери. Тени, передвигающиеся между огней.
Он в точности описал мои сновидения, если не считать потайные двери, и я подумала, что в них-то, наверное, и кроется самое худшее. Хотелось бы знать, как долго пришлось ему ждать, прежде чем это видение впервые посетило его, и как часто оно возвращалось. Страшно было представить, что оно навсегда останется со мной.
– Мне все же хотелось бы почитать эти бумаги, – проговорила я, и Уингейт Пизли II со вздохом встал и подошел к картине, изображавшей особенно неприятный отрезок береговой линии океана близ Аркхэма со странным радужным свечением в воде. Я не могла избавиться от ощущения, указывавшего, что за пенными гребнями волн скрывается нечто массивное и жуткое. За картиной оказался вполне современный сейф. Набрав код, Пизли извлек из сейфа пачку пожелтевших листов бумаги.
– Вы уверены в себе? – спросил он меня. – Потому что после того, как вы прочтете эти заметки, обратного пути для вас уже не будет. Ради вашей собственной безопасности прошу вас, мисс Хартман, передумайте.
Но я должна была понять,  что произошло с миссис Портер. Я не чувствовала в себе способности уснуть, пока не пойму этого. Пока не узнаю, о чем говорил мой сон и как ее поступки были связаны с давно усопшим профессором, чей череп взирал на меня сверху вниз.
Протянув руку, я взяла эти бумаги и начала читать жуткую, леденящую кровь историю Натаниэля Уингейта Пизли. Только шорох перелистываемых страниц был слышен в кабинете. Я не могла остановиться и пожирала теснившиеся друг к другу, написанные от руки предложения со все большей и большей скоростью, и каждая новая фраза приносила мне очередное потрясение своей узнаваемостью.
Было очевидно, что я не помню собственную личность и свое прошлое, хотя по какой-то причине стремлюсь скрыть отсутствие подобного знания. Глаза мои странным образом воспринимали окружавших меня, и движения моих лицевых мускулов были полностью незнакомы мне. 
Нечто, присутствовавшее в моей речи и в облике, как будто возбуждало беспричинный в других отношениях страх и отвращение во всех, кого я встречал, как если бы я бесконечно отстоял от всего нормального и здорового… Мои родные не были исключением. С мгновения моего странного пробуждения моя жена воспринимала меня с предельным ужасом и отвращением, утверждая, что я был полностью чужим созданием, узурпировавшим тело ее мужа. 
Я вспомнила манеру, в какой Кен и Дарлена Портеры расстались со своей матерью – Кен немедленно, а Дарлена в паническом бегстве. И собственную реакцию на Аканту, пульсировавшую в недрах моего существа.
Она была одинакова. В точности одинакова.
Истории Пизли было сложно поверить, она очевидным образом была сочинена кем-то, находившимся во власти серьезных заблуждений, – во всяком случае, он предполагал, что тело его было захвачено существом из другого пространства и времени, явившимся на землю, чтобы изучать человечество. Способным посещать и посещавшим несчетные виды созданий, населявших пространство и время нашей вселенной, разыскивая новые и новые создания, в плоть которых он мог бы переместиться (действительно, весьма экономный способ космического путешествия). Но даже при этом сны его произвели на меня самое глубокое впечатление. Уже тем, что великий город, приснившийся мне в таких жутких подробностях, присутствовал и в его разуме. A также в разуме его сына и в разуме внука.
Словно бы он действительно существовал. Во всяком случае, некогда, в далеком прошлом.
Последняя часть его истории, повествовавшая о сделанных им открытиях, показалась мне еще менее вероятной, чем ее начало. Закончив чтение, я распрямилась и задумалась. Пизли с интересом наблюдал за мной, на какое-то неприятное мгновение напомнив мне наблюдавшую за мной Аканту.
– Итак? – проговорил он, едва скрывая свой интерес. – Текст этот помог вам?
– Но я так и не поняла, какое отношение эта история имеет к манускрипту Войнича, – проговорила я. Вместо ответа он взял в руку последнюю страницу – которую не передал мне – и положил передо мной на стол.
Здесь на сливочно-белой бумаге маршировали аккуратные и совершенные строки, сделанные теми же самыми буквами, что появлялись под пером Аканты в то утро. A также проведенные чернилами странные волнистые линии, изображавшие чужое для нашего мира растение, самым неуютным образом напомнившее мне зубастый рот и ноги, прямо-таки рвущиеся унести его вдаль.
– Мой дед под конец своей жизни нарисовал много подобных страниц, – продолжил Пизли. – Он утверждал, что берет их из головы, и надеялся на то, что, перенося свои видения на бумагу, найдет облегчение. Не думаю, чтобы он достиг своей цели. И представьте себе потрясение, испытанное мной, когда я узнал о манускрипте Войнича и обнаружил, что какой-то несчастный четыре века тому назад  страдал от подобного наваждения… и также заглянул в безумие через это открывшееся перед ним окно. Мой дед, человек образованный и добрый, окончил свои дни безумцем в Аркхэмском изоляторе для опасных психически больных людей. Перед смертью он выкрикивал слова на абсолютно никому не известном языке. Это жуткое обстоятельство оставило глубокий шрам на здоровье моего отца, и я уверен в том, что оно существенно сократило его жизнь.
Он явно хотел услышать мою собственную историю, то есть историю Аканты Портер, но я промолчала. Едва слышным шепотом поблагодарила его, схватила свою сумочку и взяла ноги в руки. Помещения Мискатоника наполняли тени столь густые, что я буквально чувствовала, как они липнут к моей коже, пока я бежала к свету пасмурного дня. От моря подувал ветерок, и я поежилась… сырой, липкий, неправильный, к которому примешивался знакомый мне темный болотный дух.
И я вернулась к Аканте Портер, просто потому что не знала, куда еще могу обратиться.

Следующие несколько дней наполнил неожиданный поток событий. Во-первых, к миссис Портер явился посетитель – застегнутый на все пуговицы и неразговорчивый адвокат, заставивший ее заполнить бумаги без малейшей помощи с моей стороны. Она общалась с ним совершенно разумно, как и всякая здоровая личность, и скоренько прочла всю юридическую хрень, которую он выложил перед ней, прежде чем расписаться непринужденными движениями пера на последней странице. Я поинтересовалась у нее, о чем была речь, однако она промолчала. И только попросила принести побольше бумаги, так что я получила возможность видеть, как она живописует новые возмутительные иллюстрации, чередуя их с еще более непонятными и загадочными строками текста. Я спросила у нее, чем она занимается, и получила короткий, в одно слово ответ:
– Жду.
Ждать долго ей не пришлось. Через два дня в нашем заведении снова появились Кен и Дарлена, явно расстроенные и сердитые… Кен держал в руке явно официальную по виду бумагу. Ворвавшись внутрь, он застал свою мать, как всегда занятую писаниной в уголке гостиной. Как и Дарлена перед ним, он резко затормозил в пяти футах от старухи, так чтобы исключить всякий физический контакт, и взмахнул перед собой бумагой.
– Что это значит, мать?
Аканта не посмотрела на него. И не думаю, чтобы Кен понимал, что должен быть благодарным ей за это. Она старательно вырисовывала детали иллюстрации, напоминавшей астрологический символ, абсолютно мне, впрочем, неизвестный.
– Это ясно само по себе, – ответила она. – Разве не так?
– Ты лишаешь нас права быть твоими юридическими представителями!
– Лишаю, – согласилась она. – Я почувствовала, что мне пора снова заняться своими делами.
– Но…
Тут она посмотрела на него, и все, что намеревался сказать Кен, скончалось и рассыпалось прахом в его глотке. Взгляд Аканты наполняло нечто бурное и неземное, жуткое настолько, что я не могла даже понять этого. – Мне потребуются деньги, – сказала она. – Для того, что я должна сделать. Так что я забираю их.
Дарлена, прятавшаяся за Кеном, шагнула вперед и, стараясь не смотреть на мать, проговорила:
– Мама, быть может, было бы лучше, если бы ты оставила управление своими финансами в наших руках…
– Документы в ваших руках, – ответила Аканта. – А теперь уходите. Вы не нужны мне.
Дарлена вздрогнула, a из горла Кена вырвалось некое рычание, словно у пса, оказавшегося перед медведем, после чего он попятился. Как я поняла, потому что не хотел поворачиваться спиной к матери. Дарлена подобного малодушия не проявила; она развернулась на месте, а потом поспешила вон из комнаты настолько быстро, насколько это можно было сделать, не переходя на бег.
Аканта расхохоталась. Во всяком случае, я приняла этот звук за смех. В нем не было ничего веселого, ничего человеческого, однако присутствовал ритм, который можно было принять за смех. Короткие волоски на моей шее словно пробрало морозцем.
Смех разом смолк, и голова ее повернулась ко мне. Я не смотрела на нее. Я не отрывала глаз от строчек на лежавшей перед ней странице, от наполовину законченного рисунка.
– Ты, – обратилась она ко мне. – Мне нужно, чтобы ты была со мной.
Я с натугой глотнула и покачала головой.
– Я работаю здесь. И не собираюсь никуда уезжать отсюда.
– Миллион долларов, – посулила она мне. – Миллион долларов за то, чтобы ты сопровождала меня. Там тебе будет лучше, чем здесь . Пренебрежительным жестом руки она обвела комнату приюта для слабоумных, словно бы отмахиваясь от больных. – Ты нужна мне, Роза.
Я подумала, что имею дело с попыткой проявить теплоту. Человечность. Неудачной попыткой. Однако миллион долларов … Я с сомнением посмотрела на нее. Для человека с моим окладом миллион баксов звучит как нечто невероятное. Такие деньги могут изменить жизнь. Если они у нее есть,  подумала я, и, кашлянув, произнесла:
– Мне хотелось бы знать, насколько серьезны ваши намерения. Мне хотелось бы видеть деньги.
Она вновь разразилась этим жутким смехом, взяла другой лист бумаги и принялась писать на нем – на сей раз не теми странными и непонятными буквами. По-английски. Идеальным старомодным курсивом, каллиграфически изображая цифры и буквы. Которые складывались в телефон некоего Элиота Ланге.
– Спроси его, – сказала она. – Он тебе скажет.
Я немедленно достала свой телефон, набрала номер и немедленно услышала ответивший мне сухой голос:
– Адвокатская контора Элиота Ланге, с кем вас соединить?
– С мистером Ланге, будьте добры, – сказала я, судорожно глотнув.
– Как вас представить?
– Роза Хартман. Я… ухаживаю за миссис Портер.
Дожидаясь соединения, я включила интернет и просмотрела сведения об Элиоте Ланге. Это был влиятельный аркхэмский адвокат, специализирующийся на недвижимости и завещаниях, я узнала и фотографию. Это он приносил Аканте документы на подпись.
Отстранив при этом от наследства ее детей.
– Ланге, – произнес отрывистый, деловой голос на другом конце линии. – Мисс Хартман? Что-нибудь случилось с миссис Портер?
– Нет, я только…
Сухая рука Аканты забрала у меня телефон и поднесла его к своему уху.
– Скажите ей, сколько у меня денег, – сказала она и вернула мне телефон.
Недолго помолчав на своей стороне линии, Ланге сказал:
– Понятно. Но это не разрешено правилами.
– Но все же скажите, пожалуйста, – продолжила я. – Она предложила мне миллион долларов. Располагает ли она им на самом деле?
– Вы можете поверить ей. Миссис Портер без особых проблем могла бы предложить вам в десять раз больше. Простите меня за столь расплывчатую формулировку.
– Конечно, – сказала я. – Но вот что, не хотелось бы, чтобы вы подумали, что я пользуюсь своим положением…
– Передайте трубку миссис Портер, и я подтвержу свои слова.
Я передала телефон старой леди и отошла в сторону. Она поговорила с ним какое-то время, а потом положила телефон и жестом велела мне подойти. Я взяла аппарат и обнаружила, что Ланге остался на линии.
– Вопрос улажен. Я приготовлю нужные бумаги, чтобы она подписала их. Вы ограждены от всяких подозрений в недолжном воздействии.
– Никаких возражений, мистер Ланге, но я встречалась с ее детьми.
– Я тоже. Она оставляет им все остальное состояние, несколько сотен миллионов долларов. Они не будут протестовать. Она хочет всего лишь миллион для вас и миллион для себя.
– Миллион для себя ? Но зачем?
– Чтобы путешествовать, – ответил он. – Завтра я вышлю вам чек по электронной почте. Предоставьте моему ассистенту информацию о вашем банке. Да… еще, мисс Хартман?
– Слушаю?
Он помедлил. До сих пор наш разговор носил сугубо деловой и конкретный характер. Но теперь, уже совершенно другим тоном он произнес:
– Наверное, я нарушаю протокол, но… Я не поехал бы с ней. За любые деньги. Вы понимаете меня?
Я его вполне понимала. И сказала:
– Сколько денег лежит на вашем  счету в банке? Потому что если у вас там больше пяти сотен баксов, едва ли мы начинаем разговор с одной точки отсчета. К тому же я знаю ее. Потому что день за днем не отхожу от старой дамы.
– Намек понят. Надеюсь… надеюсь скоро услышать от вас хорошие вести.
На этом разговор закончился. Далее его помощница запросила у меня банковскую информацию, я назвала счет и, когда закончила разговор, обнаружила, что Аканта Портер внимательно смотрит на меня.
Она сказала одно слово:
– Собирайся.
Полет получился долгим. Из Аркхэма до Бостона, из Бостона до Нью-Йорка, из Нью-Йорка до Мельбурна. Я опасалась, что миссис Портер не сможет выдержать быстрые перемены, спешку, досмотры, однако без оснований; она казалась полной жизненных сил, здоровой и энергичной. Мы летели первым классом, и странным образом пассажиры, занимавшие ряды впереди и позади нас, предпочли перебраться в бизнес-класс, вместо того чтобы оставаться поблизости. Из-за плохих снов, решила я; они проникали в мою голову всякий раз, когда я закрывала глаза. Я видела город, башни. Видела странных, едва различимых существ, парящих в темных небесах. Видела огромные, заложенные на засовы двери, явно прогибавшиеся под давлением с обратной стороны. Ощущала шепчущее прикосновение древней, предельно непостижимой тьмы, бурлившей вокруг меня подобно черной нефти.
Мы высадились в Мельбурне, и я вывалилась из самолета ослабевшей и больной после проведенных рядом с Акантой Портер часов. Я самым серьезным образом подумывала о том, чтобы бросить старуху и бежать назад, в безопасность, однако она не предоставила мне такой возможности; мы направились прямиком к ожидавшему нас шоферу и сели в черный автомобиль, доставивший нас в другой аэропорт, к другому, до клаустрофобии крохотному самолету, вмещавшему лишь нас двоих и молчаливый экипаж, старавшийся даже не смотреть в нашу сторону. Они держались настолько тихо , что я на самом деле усомнилась в том, люди ли они. В какой-то момент один из них сделал в сторону Аканты жест, очень похожий на поклон.
Странно.
Не знаю, как долго и как далеко мы летели. Реальность превратилась в расплывчатое пятно. Я потеряла желание есть, спать, даже пытаться найти способ удалиться от нее; похоже было, что она каким-то образом подключилась  ко мне, и ощущала, как истекает из меня энергия, даже когда оказывалась в ее тени. Я не могла думать. Я не могла представить себе собственную жизнь до знакомства с ней, не могла вспомнить тех милых стариков, за которыми мне приходилось ухаживать, Кристоф, Марисела, все мои прочие друзья и подружки куда-то… исчезли. Где-то там у меня была собственная семья, родные, думавшие обо мне, – мать, отец, две сестры. А я уже, наверное, целый год не разговаривала с ними.
Я не могла вспомнить их лица. Я видела одни только тени, я ощущала только этот жуткий, засасывавший душу ветер, который занес в наш мир Аканту Портер – или то, что заставляло двигаться ее тело.
Оставалось только гадать, не прихватил ли при этом этот ветер и какую-то часть меня самой.
Наконец мы оказались на месте нашего назначения. К этому времени мы пересели в крепкий пустынный вездеход, должно быть, военного назначения, если судить по величине, и, выйдя из него, оказались в Западной Австралии – посреди песчаной пустыни, вдали от берега, в самой глуши. Назвать эти края затерянными – значило ничего не сказать; нас окружал один из самых суровых краев нашей земли, и моя привыкшая к Аркхэму кожа испеклась сразу, как только оказалась под гневным взглядом здешнего жестокого солнца. Не помогла даже шляпа, которой наделил меня какой-то военный. Голова моя кружилась от временной разницы, нехватки еды и сна. Я не знала, зачем я здесь.
В отличие от Аканты Портер.
Я ковыляла рядом с ней, нянька для больной, не нуждавшейся в какой-либо помощи, и миллион долларов, за который я продала свою душу, находился где-то в невообразимой далекой дали. Бесполезный. Забытый. Здесь не было ничего, и ожидавшее нас будущее могло оказаться только хуже. Никакие деньги не могли служить оправданием, ибо я поняла с жуткой уверенностью то, что никогда… никогда не вернусь домой.
Уже ночью мы наконец остановились в месте, на первый взгляд ничем не отличавшемся от всех окрестностей, столь же продутом всеми ветрами и пустынном – пока я не поняла, что камень, который я приняла за обычный валун, на самом деле является источенным ветром строительным блоком. На нем были вырезаны какие-то знаки, похожие на условную запись, нечто вроде странных символов, которые используют в высшей математике. Мне хотелось прикоснуться к нему, однако я побоялась это сделать. Камень переполняла энергия, a я ощущала ужасную, смертельную усталость.
Я как раз рассматривала камень, осознавая, что он здесь не один, что такие же во множестве  разбросаны вокруг нас, когда из смеси тьмы и песка появились несколько человек, присоединившихся к нам. Молодой человек, по всей видимости, латиноамериканского происхождения. Китаянка средних лет и за ней мужчина помоложе. Пожилой и жилистый африканец, сложенный как спринтер.
Их было четверо и нас двое.
– Вы не привезли сюда обещанное, – проговорила Аканта, указав на латиноамериканца и африканца. – Почему?
– Я потерял их, – проговорил латиноамериканец, пожимая плечами. – Они видели.
– Когда?
– Давно. Они видели грядущую славу, но не поняли, когда  она явится. Инструкции оказались неточными, я не понял датировку этого места. Я потерял их пятьдесят лет назад. Они принесли жертву слишком рано и слишком далеко отсюда.
Аканта посмотрела на африканца.
– А ты?
– Мой тоже ушел, – сказал он. – Но раньше. Он не понял, что такое Таман Шад.  Во всяком случае, он находился здесь, в этом месте, где его можно услышать. Эхо его звучит.
– Эхо его звучит, – дружно произнесли все остальные, за исключением бедного китайца, столь же испуганного и неуместного здесь, как и я сама. Эхо.  Это место обладало жутким эхом, оно как будто существовало вокруг меня, эти упавшие камни, поднимаясь, складывались в прочные сооружения, ложились в тени черных башен, возносившихся к звездам. Эхо.  Место это пульсировало жуткой темной энергией, и я вспомнила вопль, сорвавшийся с губ Аканты, душераздирающий металлический визг, дверь, прогибающуюся под натиском в земных глубинах, тени, ложащиеся на звезды.
Тени, облизывавшие мою собственную кожу.
Мне было плохо, я хотела пить, есть, не понимала, где нахожусь. Таман Шад.  Я знала эти слова. Я видела их. Видела… видела…
Я видела двоих мужчин на склоне холма… далеко-далеко отсюда, в толстых окопных шинелях, застегнутых на все пуговицы, под ослепительным солнцем, прикрывавших глаза свинцовыми масками. Они читали инструкцию на языке, которого я не знала, однако же понимала… «в 16.30 быть в назначенном месте. В 18.30 проглотить капсулы, после того как эффект защитит металлы, ждите сигнальную маску». 
Какая-то бессмыслица. Вот они явно церемониальным образом отправляют в рот какие-то непонятного вида капсулы. Обращают лица к пылающему небу.
Падают на землю, укладываясь словно бы для сна.
А потом видела, как они умирают.
A еще потом, пролетев по головокружительной и тошнотворной спирали, я оказалась в другом месте, на морском берегу, рядом с человеком в старомодном костюме, доставшим капсулу из кармана, поднявшим лицо к ночному небу и проглотившим ее. Он постоял, наклонив голову под совершенно немыслимым углом, негромко чередуя слова и числа, a потом вдруг произнес: «Таман Шад» и осел спиной к береговому обрыву, словно вдруг ощутив усталость. Он словно отдыхал – ноги скрещены, руки по бокам.
Умер он, смотря в небо.
Все это не имело никакого смысла. Абсолютно все.
Вздрогнув, я поняла, что китаец попытался убежать. Споткнувшись, он упал на незаметный каменный блок, и в странной вспышке лунного света я увидела, что камень этот черен, черен , и без всяких пояснений поняла, что он выпал из той самой зловещей, жуткой черной башни, что стояла здесь сотни тысячелетий назад и что стояла здесь теперь , в тенях, шепоте, и он закричал, словно его ели живьем, и его ели, ели, я видела, как камень ел его. Ел, но не тело.
Я видела, как он ел его душу. Видела, как маслянистая чернота наползала на его глаза, видела, как он умер.
Четверо остальных одновременно кивнули: молодые, старые, собравшиеся от четырех углов земли. И все каким-то образом не они, а другие. 
A потом все они повернулись ко мне.
Нет. Нет, у меня же есть миллион долларов. Я же намеревалась вернуться домой. Я собиралась зажить новой жизнью. Я намеревалась стать… я намеревалась стать… 
Я провалилась в черную дыру, в Ад, и последним, что запечатлели мои глаза, была эта четверка, поднявшая вверх руки, которые не были руками, ибо тени их были иными, жуткими, неправильными,  и Аканта улыбалась, и я ничего более не видела, кроме тьмы.
Я попыталась за что-то уцепиться в этой черноте и ощутила, как камень ускользнул из-под моих пальцев. Продолжая полет вниз, я предприняла новую попытку, затем другую, и, наконец, мои пальцы за что-то зацепились. Недолгая опора обломилась, однако падение замедлилось, и в следующий раз мне удалось ухватиться за выступ. Я повисла неведомо где, в пространстве, задыхающаяся, отчаявшаяся. Здесь был свет, но… свет темный , подобный трупному свечению в гнилой могиле. Вонь казалась невероятной: та самая, болотная, которую я всегда ощущала исходящей от Аканты. И я вновь ощутила тот ветер, толкавший меня, засасывавший, ледяной и жаркий одновременно и липкий, как кожа покойника.
Таман Шад,  прошептал он, и я увидела странные тянущиеся усики растений из манускрипта Войнича и те, что самым мерзким образом вырастали под кончиком пера Аканты.
Нечто прикоснулось к моим ногам. Скользя, обвилось вокруг них.
Потянуло.
Я с воплем повалилась вниз, a упав, приземлилась на странным образом оказавшийся ровным пол. На каменные плиты. Протянув руку, нащупала врезанные в камень изображения, которые обожгли мою кожу , впрыснули в нее яд, и, закричав, постаралась подальше отползти от них – к едва заметному свету. Единственному, который я знала.
Роза , прошептало нечто в этой глубине. Ты – Роза.  Однако не я назвала мое имя. Нечто другое.
Время здесь. Настало время. 
Вскочив на ноги, я бросилась бежать, прежде чем это могло снова прикоснуться ко мне. Чем бы на самом деле ни была Аканта, уж лучше она – чем то, что обитает здесь. Мне нужно было подняться наверх. 
Я влетела в комнату, и свет ударил меня, словно кулак, бросил меня на колени. Пылая холодной, голубой колонной, он озарял наклонные столпы и шпили, разрушенные арки, напоминавшие фантастический череп древнего зверя. Помещение было огромно  в непостижимой для меня степени, однако в нем были полки, полки и металлические коробки на них. Каждая полка была в мой рост, каждая коробка доходила мне до пояса. Одна из них оказалась у моих ног, и, когда я нагнулась, чтобы подвинуть ее, оказалось, что она легка, несправедливо, ошибочно легка. На ней оказались кнопки, и руки мои, двигаясь сами собой, без всякого моего участия нажимали их, поворачивали, крутили, набирая сложный код, пока крышка коробки не открылась сама собой. Внутри нее оказались листы, покрытые неведомой мне маслянистой субстанцией.
Страницы манускрипта Войнича, новые, яркие краски словно рвались с бумаги.
Теперь я могла прочитать их. Они повествовали историю мира, давно забытого мира, давно рассыпавшегося в прах. A люди его превратились в тени, никогда не бывшие людьми, но представлявшие собой нечто другое. Они наблюдали за нами. Они манипулировали нами.
Они захватили нас.
Но теперь их не было, осталась только малая горстка. Несколько выживших.
Всего четверо. 
Держа в руках эти страницы, я прислушивалась к окружавшей меня тьме, шептавшей мое имя. И эти четверо живых находились сейчас на поверхности, и четверо этих существ удерживали тьму в этих глубинах, принося ей жертвы. Души, чтобы грызть их и глодать, пока от них не останется ничего.
Тьма гнездилась в сердце нашего мира, и она намеревалась пожрать всех нас.
Ты избрана , уши мои уловили шепот Аканты. Это последнее, что мы можем сделать, четверо последних живых, оставшихся от Великой Расы Йита. Мы жили слишком долго, путешествуя от тела к телу. Во времени. Здесь мы заточили тьму. Здесь мы строили наши города. А теперь, Роза, ты должна спасти свою расу. 
Ты должна закрыть дверь. 
Нас должно было оказаться больше, поняла я. Двое мужчин, умерших в Бразилии на склоне холма в 1966 году. Еще один, погибший в Австралии на берегу в 1948-м. Не справившийся с ужасом китаец, скончавшийся несколько мгновений назад.
Четверо должны были закрывать дверь.
А теперь осталась я одна. Роза Хартман, штат Массачусетс. Я знала, где нахожусь. Я читала жуткое повествование Уингейта Пизли о том, как он попал сюда, в Великую и Утраченную библиотеку Пнакота, о потайных дверях, сдерживавших наступление конца света.
Теперь они были открыты.
Он сам открыл их.  Он не хотел этого делать, однако, ступив на эти плиты, Пизли обрек нас на грядущие ужасы.
Я встала, не выпуская из рук страниц манускрипта, и побрела дальше. Синее пламя следовало за мной, освещая мой путь, прогоняя тени. Огонь плясал и мерцал под ветром, набрасывавшимся на меня и рвавшим мою одежду, терзавшим мои волосы, обжигавшим кожу. Я шла.
Выбора не было. Они не оставили его мне.
Разверзшаяся, зияющая дверь в хаос лежала у подножия каменной спирали, и я наполовину сбежала, наполовину скатилась к ней, хватая ртом воздух, обрывая ногти на последних трех футах. Дверь была открыта, массивная, с дюжину футов в поперечнике и толщиной в броню линкора. Я никаким образом не могла бы закрыть ее. Ветер откинул ее назад на массивных петлях и положил плашмя. Даже если бы у меня был лом, мне не хватило бы сил, чтобы это сделать. Мы не смогли бы сделать это даже вчетвером.
Я запрокинула назад голову и завопила:
– И что я теперь должна делать? – Крик мой был обращен к Аканте Портер. К Богу.  К холодным и безразличным звездам, к луне, скитающейся над песками, и ко всем и всему, что могло услышать меня.
И тогда они вышли из теней. Угадываемые уголком глаза силуэты гигантских конических созданий, десяти футов ростом, щелкавших и скрежетавших странными хитиновыми клешнями, скользивших, словно привидения из ночного кошмара. И я почувствовала, как они вливаются в меня, кричат на непонятном мне, нестерпимом  для слуха языке. Великая Раса, последнее воспоминание о ней, затерянной в сумраке времен.
И находящееся здесь, рядом со мной.
И тут я впервые поняла: Аканта не была злом; в ней теплился свет, слабый, умирающий, пытавшийся разговаривать с миром, который не слышал ее. И не видел опасности под своими ногами.
И не хотел верить в нее. Они, народ Великой Расы, обнаружили тьму на Земле, когда явились сюда сотни тысячелетий назад, и закрыли ее на замок.
Я понимаю. Я верю.  Подобно Уингейту Пизли у меня нет выбора.
Но Великая Раса знала, что когда-нибудь дверь откроется и все погибнет. Великая Раса – народ Аканты – властвовала над временем.  И тут картина внезапно обрела для меня безумный смысл.
Я поняла, чего от меня хотели. И что я должна была сделать. Моих слабых человеческих сил никак не могло хватить на то, чтобы поднять эту дверь и закрыть ее. Открытое должно остаться открытым.
Перенесите меня в то время, когда дверь еще была закрыта, сказала я им. Перенесите меня в прошлое. 
И единым рывком я упала в холодное и пустое пространство, оказавшись в той же самой пещере, в которой стояла лет через сто… в той же, да не совсем той. Путешествие это повергло меня в дурноту, лишило сил, жутким образом растянуло, но я поняла, что не ошиблась.
Люк был закрыт. Заложен засовом, немного прогнувшимся под давлением снизу, но все же закрыт. Я слышала скрежет, доносившийся из-под него.
Оно рвалось наружу, это жуткое зло.
Надо мной высилась колоссальная арка, похожая на ребро динозавра, подпиравшая миллион блоков, каждый весом в автомобиль. Все это время она стояла здесь на страже.
Однако стала непрочной. В мое время, через сотню лет, часть ее обрушилась.
Времени осталось немного, шепнул мне кто-то из Великой Расы. Ты затухаешь, уходишь в историю. Угасает и твой мир. Мы не можем больше помогать тебе. 
У каждой арки есть свой замковый камень, ее слабое место. Этот камень висел высоко над моей головой, однако я всегда хорошо лазила по горам и любила высоту. Я отыскала зацепки для рук. И опоры для ног.
Залезла.
Замковый камень уже крошился под тяжестью тысячелетий. Я прислонилась спиной к стене, уперлась в него ногами, толкнула, толкнула снова, вскрикнула от натуги и еще раз толкнула.
Камень подвинулся. Самую малость.
И я поняла, что, если продолжу, арка при падении раздавит меня.
Нет. Только не после всего этого. Не заставляйте меня это делать. 
Однако что-то сказало мне, что они, эти из Великой Расы, предвидели это. Знали это. Знали меня .
Металлический голос Аканты шепнул мне на ухо. Смертно все, сказала она. Даже время. Даже мы. Мы не можем бежать дальше. Мы тоже умрем здесь. 
Я вспомнила, как гас свет в глазах моих подопечных в «Тенистой роще», помнила их медленное и горестное схождение во мрак. Возможно, умирать ради будущего лучше.
Во всяком случае, быстрее.
– Итак, я умираю миллионершей, – проговорила я во всеуслышание в месте, никогда не слыхавшем человеческой речи, и расхохоталась. Чистые и справедливые слова.
И я нажала в последний раз, и замковый камень дрогнул.
У меня еще было время увидеть, как сыплются, ломаясь, миллионы блоков, погребая люк под горой исписанных письменами камней, и последний блок, самый последний, обрушился на меня по смертоносной дуге…
Свет погас, и я в темноте умерла.

Я очнулась.
Конечности мои показались мне хрупкими и незнакомыми. Глаза мои видели бессмысленные цвета. Звуки обрушивались на меня по головокружительной, отчаянной спирали.
Какая-то чужеродная тварь прикоснулась ко мне и зачирикала, a я подумала: нет, нет, нет , и вдруг поняла. Я не умерла. Я получила от Аканты последний ужасный дар… дар жизни. Она перебросила меня вперед во времени в другое тело.
Посмотрев на себя, я вскричала. Тело мое представляло собой массу острых хитиновых ножек, сочлененных с головогрудью насекомого, панцирем черным и радужным, как пролитое грязное масло. И сотней собственных фасеточных глазков, увидела, каким чудовищем сделалась.
И еще крича, я поняла, где нахожусь – в приюте… среди заботливых и непонятных хитиновых созданий, гладивших меня тонкими, подобающими насекомым усиками и пытавшихся утешить – пока я пыталась овладеть чужим для меня телом. В лечебнице для чудовищ.
В моем новом мире.
Великая Раса закончила свое существование. Я осталась последней. И однажды я напишу о Земле, o давным-давно мертвых растениях, o людях, рассыпавшихся в прах. Я спасла их, но нельзя спасти навсегда. Время уничтожает все. И даже время смертно.
Наступал конец моего мира, мира наследников человеческой расы. Через отверстие в норе, в которой я лежала на спине, я видела состарившееся догоравшее красное солнце.
И я видела, как умирает свет.
И смеялась.

Примечание автора

Манускрипт Войнича действительно существует и хранится в Библиотеке Бейнеке редких книг и манускриптов в Йельском университете. Ознакомиться с книгой и ее страницами можно здесь: http://beinecke.library.yale.edu/collections/highlights/voynich-manuscript 
Дело «Taman Shud» является одним из самых известных в Австралии, и ко времени написания этого рассказа оно оставалось нераскрытым. Подробнее здесь: http://coolinterestingstuff.com/the-very-strange-case-of-taman-shud 
Дело Свинцовых Масок имело место в Бразилии в 1966 году и до сих пор остается крайне странным и загадочным: https://en.wikipedia.org/wiki/Lead_Masks_Case 
Болезнью Альцгеймера страдала моя мать. Прочитав рассказ Лавкрафта «Тень из Вневременья», на который опирается данное повествование, я поняла, что находящиеся на конечной стадии заболевания старики могут придать истории профессора Пизли неожиданный и современный поворот, и потому использовала многие ее элементы, включая Утраченную Библиотеку города Пнакота для усиления, надеюсь, подлинного лавкрафтианского колорита.

Великая Раса Йита
Существа, именовавшие себя Великой Расой Йита , бежали из своего родного мира после того, как ученые предсказали их планете неминуемое разрушение от зарождавшегося в ее недрах катаклизма. Невзирая на чрезвычайно высокий уровень науки, они не могли спасти родную планету, и потому бегство осталось для них единственным путем к спасению. Исход их происходил не только в пространстве, но и во времени, потому что раса эта обладала удивительной способностью перемещаться в веках. Этого нельзя делать, оставаясь во плоти, посему они перемещались в виде разумов.
Когда Великая Раса стала искать убежище в нашем мире задолго до сотворения рода людского Старцами, им пришлось выбрать для своих бестелесных разумов уже существовавшую на нашей планете форму жизни, способную принять их. Они выбрали для себя вид существ, нашим мудрецам неизвестный и не оставивший после себя никаких следов, однако разумные, но лишенные человеческого облика долгожители, обитающие под землей, утверждают, что существа эти имели форму крупных конусов, передвигавшихся по земле, как слизни, на одной ноге. Они обладали ветвящимися конечностями и хорошо развитыми глазами – чрезвычайно важными для Великой Расы, намеревавшейся продолжать основные для себя научные занятия.
Когда мир Йита начал рушиться и пылать, они перебросили свои разумы через неизмеримые просторы пространства и времени в эти конические создания. Пришельцы вытеснили их собственные разумы из тел, однако, не имея возможности куда-либо переместиться и не обладая нужными для этого знаниями, они просто погибли.
Выбор Великой Расы оказался удачным. Новые тела ее были стойки к болезням и ранам, а также обладали долголетием. Ветвящиеся конечности позволили им беспрепятственно построить великую цивилизацию на поверхности нашей планеты, ибо на этой стадии истории нашего мира Старцы еще обитали в глубинах океана и не интересовались сушей.
Миллионы лет Великая Раса процветала на нашей Земле. За это время им не раз приходилось сражаться с другими инопланетными расами, оспаривавшими власть над планетой, однако достижения науки всегда приносили Великой Расе победу. Все знания всего будущего были открыты для них, ибо они умели посылать свой разум в будущее и временно вселять его в тогдашние живые создания ради приобретения будущих знаний. Это делало их практически непобедимыми в войнах.
Однако в конце концов со звезд явилась новая раса захватчиков, которых Великая Раса победить не смогла. Дабы не покориться этому вторжению, Великая Раса решила оставить свои конические тела и переместиться в далекое будущее нашего мира, во времена, далеко превзошедшие гибель человечества. Говорят, что в этом будущем они сумели вытеснить разумы огромных золотых насекомых, правивших на планете в этом далеком от нас времени. Там они и остаются, или, скорее, останутся, недосягаемыми для врагов из прошлого.
Хотя Великая Раса не вступала ни в какие взаимоотношения с человечеством, утверждают, что руины ее городов до сих пор существуют в пустынных областях мира. Пески сохраняют то, что скрывают собой. В каком-то будущем своенравные ветры могут задуть в другую сторону и открыть их глазам любопытствующих. Однако те, кто рассказывает подобные истории, всегда советуют слушателям держаться подальше от этих городов, ибо существа, от которых в ужасе бежала Великая Раса, до сих пор обитают там, пребывая в погребенных руинах. И если Великая Раса настолько боялась их, что была вынуждена бежать в далекое будущее, у хрупкого человека найдется много больше причин, чтобы избегать их.